НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ССЫЛКИ    КАРТА САЙТА    О САЙТЕ







предыдущая главасодержаниеследующая глава

Приложение. Пий XII и наука

(La pensee, № 41, 1952, стр. 107-120.)

Речь, произнесенная папой Пием XII 22 ноября 1951 г. в Папской Академии наук, вызвала немалый шум как в католических кругах, так и среди неверующих. О ней заговорили даже газеты. Но, пожалуй, наибольший эффект она произвела на ученых. Действительно, впервые после образования католической церкви произошло то, что сам папа категорически отказался от буквы священного писания с целью приспособить для защиты религиозной веры некоторые результаты новейших научных исследований.

До сих пор Пий XII удовлетворялся, как и его предшественники, тем, что защищал изо всех сил положения библии, приходившие все более и более в противоречив с открытиями современной науки. Правда, Пий XII обращался с этими положениями, пожалуй, более вольно, чем многие его предшественники. В своем послании Humani Generis от 12 августа 1950 г. он подходит с большой осторожностью к вопросу об эволюции человека. Он говорит, что "...католическая вера нас обязывает считать, что души созданы непосредственно богом"; но можно было рассмотреть "в какой мере она (эволюционная теория. - П. Л.) исследует вопрос о том, произошло ли человеческое тело из уже существующей живой материи".

Но после этой, казалось, бы серьезной уступки папа сразу отступает назад: "Верующие, - заявил он, - не могут принять учение, приверженцы которого утверждают, что на Земле существовали после Адама люди, не являющиеся прямыми потомками Адама как первого отца, или подразумевают под Адамом всю совокупность первых отцов". Эта противоречивая позиция папы, предполагающего возможность эволюции видов, но целиком отказывающегося от прямого следствия этой эволюции, - могла бы вызвать у ученых улыбку; однако это стремление сохранить основы христианской веры им должно показаться более заслуживающим внимание, чем недавняя неуклюжая попытка поставить на службу религии физику и астрономию.

Удивление, вызванное речью 22 ноября, было велико также по причине выбора той области науки, в которой Пий XII развертывает свое наступление. Действительно, большая часть речи папы была посвящена строению, происхождению и эволюции вселенной, т. е. всей серии злополучных для католической церкви проблем, история которых хранит так много неприятных для церкви воспоминаний, что уже с давних пор наиболее видные церковные авторитеты относятся к этим проблемам весьма осмотрительно. Краткий исторический обзор позволит читателю лучше понять, что же удивительного было и последнем выступлении папы.

Если обратиться к первым векам христианства, то в то время еще можно было встретиться с различными мнениями о сотворении мира. По Тертуллию и Оригену, находившимся под влиянием идей Платона, бог лишь привел в порядок существовавший ранее хаос. Святой Базилий идет даже далее, прибавляя к этому хаосу некую духовную материю, которая послужила материалом при создании ангелов. Но эта интерпретация книги Бытия (впрочем, лучше согласующаяся с ее самыми первыми редакциями) ни в какой мере не ставила под сомнение ясные утверждения, имеющиеся в священных текстах относительно того, в каком порядке проходило сотворение мира и как оно протекало во времени.*

* ( Рассказ о сотворении мира, имеющийся в книге Бытия, делится на две главы, часто противоречащие одна другой и явно составленные в весьма различные эпохи. В гл. I, более древней, в параграфе 2 написано: "Земля же была безвидна и пуста, и тьма лежала над бездной, и дух божий носился над водами", что, очевидно, согласуется с древними восточными и египетскими легендами относительно существования первичного хаоса.)

Основы, на которых покоилась столь долгое время позиция католической церкви в этих вопросах, были выработаны в средние века - в тот период, когда феодальный мир создавал свою идеологию, которую он хотел считать окончательной. Ученые мужи той эпохи снова и снова твердили о правильности священного писания, всячески поддерживая тезисы о сотворении мира из ничего, о буквальной точности исторического рассказа в книге Бытия, но в то же время целиком отбрасывая учения Тертуллия и Оригена.

Однако, поскольку Аристотель, их великий авторитет, верил как в вечность материи, так и в вечность того, кто привел ее в движение - бога, то и эти ученые мужи считали, что вселенная могла быть вечной. Существование начала нельзя было доказать с помощью разума. Утверждать об этом начале позволяла только библия. Одним из тех, кто высказывался на этот счет наиболее определенно, был Фома Аквинский, на которого постоянно ссылается в своей речи 22 ноября Пий XII.

"В начало мира, - говорил Фома Аквинский, - можно верить, но его нельзя ни доказать, ни постичь разумом".

Противоречия, существующие между книгой Бытия, с одной стороны, и научными и философскими взглядами Аристотеля, с другой, еще позволяли теологам того времени вести дискуссии, которые вследствие почти полного отсутствия естественных наук не представляли опасности для религии. Но когда борьба между средневековым феодализмом и рождающейся буржуазией, между традиционной верой и критическим разумом стала более острой, эти дискуссии должны были прекратиться. Тридентский вселенский собор,* явивший собой кульминационную точку движения противников религиозной реформы, снова возвратился во всех вопросах к букве священного писания, прокомментированного в 1622 г. иезуитом Суарецом в его "Tractatus de opere sex dierum".

* (На Тридентском соборе, происходившем с 1545 по 1563 г., был впервые сформулирован принцип непогрешимости папы.(ПРИМ. ред.))

Догматическая непримиримость церкви стала тогда настоящим препятствием для развития возрождающейся науки, в частности, астрономии и биологии. Коперник открыл истинное строение солнечной системы уже в 1543 г. Но в то время, как Галилей стремился ее распространить среди широких масс, инквизиция предала ее в 1616 г. проклятию. И понадобились долгие годы борьбы, чтобы теория Коперника могла свободно излагаться всеми учеными. Еще долгое время должны были звучать в ушах астрономов категорические слова приговора, вынесенного знаменитейшему итальянскому физику 22 июня 1633 г. трибуналом Святой Инквизиции:

"Мы присуждаем и объявляем тебя, Галилея..., сильно подозреваемым Святой Инквизицией в ереси, а именно в том, что ты разделял и поддерживал ложное, противоречащее священному божественному писанию учение, будто Солнце есть центр земной орбиты и не движется с востока на запад, а движется Земля, которая не есть центр мира; и что это мнение ты разделял и защищал как вероятное после того, как оно было объявлено и определено как противное священному писанию".

Известно, что этот приговор помешал Декарту опубликовать свой "Трактат о мире", над которым он как раз в то время работал, и заставил его выдать свою знаменитую космогоническую гипотезу вихрей за простой "роман". В новые века эта гипотеза была первой, в которой полностью пренебрегалось текстом книги Бытия и где бог играл лишь весьма скромную роль: по этой гипотезе бог лишь сообщил материи начальное движение, после чего материя уже должна была развиваться в соответствии со своими собственными законами.

И в то время, как ученые старались, несмотря на запрещение, распространить и углубить идеи Коперника, Галилея и Декарта, теологи долго еще продолжали официально придерживаться в своих статьях или в университетских курсах положений библии. Уже в конце XVII в. Боссюэ, хотя он и находился под влиянием идей Декарта, учил все же наследника французского престола, что Солнце вращается вокруг Земли. "Подумайте, - говорил он, - с какой стремительностью пробегает Солнце тот огромный путь, который был указан ему Провидением".

15 января 1751 г., т. е. почти через 120 лет после процесса Галилея, Сорбонна осудила четырнадцать предложений "Естественной истории" Бюффона. Последний, между прочим, имел смелость предложить новую космогоническую гипотезу, весьма далекую от ортодоксальной точки зрения. Согласно этой гипотезе планеты произошли в результате столкновения Солнца с кометой, и наша Земля имеет возраст хотя и слишком малый по сравнению с современными оценками, но все же во много раз превышающий те пять тысяч лет, которые принимались теологами па основании библейской хронологии.

Бюффон, всегда утверждавший, что он верный католик, захотел показать необоснованность этого осуждения. При опубликовании его книги "Эпохи природы", где он снова развил некоторые осужденные положения "Истории Земли", Бюффон старался предотвратить критику со стороны представителей церкви и ее приверженцев. С этой целью он поместил предисловие, в котором писал о своем уважении к религии, но настаивал на возможности отказа от буквы священного писания, "если она явно противоречит здравому смыслу и истинному положению дел в природе".

Подобное требование возмутило факультет, который посчитал его "наглым". Однако Бюффону покровительствовал Людовик XV, и всему происшествию не был дан дальнейший ход. Несомненно, что лишь благодаря высокому покровительству величайший французский естествоиспытатель того времени избежал заключения в Бастилию.

Этот случай, когда ученый, заявлявший о своей верности католицизму, утверждал публично о необходимости отделения пауки от теологии, был первым в истории, и он имел большое историческое значение. Положение Бюффона облегчалось благодаря прогрессу науки, а также политическому и идеологическому усилению буржуазии. Другие ученые-католики и даже священники, например, аббат Нолле, присоединились к точке зрения Бюффона. Вместе с тем против него развернулась целая кампания, и до конца века его произведения засыпались бесчисленными памфлетами со стороны тех, кто горевал о потере поддержки со стороны светских властей, заставивших некогда замолчать Галилея. Несмотря на свои уверения в преданности религиозной вере, Бюффон был осужден церквью вместе с Дидро и Гольбахом в одном и том же послании. Бюффона посчитали даже более опасным, так как "яд" его произведений был более скрыт.

Если судить по внешним признакам, то все эти проклятья как будто не произвели на Бюффона впечатления. Однако можно думать, что они побудили его смягчить свои тезисы чисто эволюционного характера, которые позднее были развиты его учеником Ламарком. Другие ученые, например, швейцарец де Люк, испытывали большое замешательство и напрасно теряли время в поисках недостижимого примирения между библией и наукой. Это нездоровое влияние наиболее ограниченного религиозного догматизма на развитие крупных научных гипотез несколько уменьшилось в XIX в., в эпоху господства победившей буржуазии. Отныне для каждого образованного человека стало очевидным, что невозможно согласовать утверждения книги Бытия со все более точными и обширными результатами современной науки, и это привело к возникновению противоречивых тенденций внутри самой церкви. В 1829 г., всего около века назад, духовенство Варшавы отказалось участвовать в торжественном открытии памятника в честь Коперника - величайшей научной славы Польши, ссылаясь на осуждение Коперника церковью. Но уже несколько десятков лет спустя иезуит Секки, профессор Римского колледжа и крупный астроном, открыто покинул лагерь креационистов и стал излагать космогоническую гипотезу Лапласа (к негодованию ряда светских ученых, как, например, Эрве Фая,* горячо преданных религиозной вере).

* (Н. Faye, Sur l'originc du Monde, стр. 1. Секки получил звание профессора Римского колледжа в 1849 г.)

Крикливые и грубые нападки, которым подвергались Бюффон, Ламарк, Сент-Илер и Дарвин за свои эволюционные теории, стали несколько смягчаться в некоторых наиболее образованных церковных кругах. Вместо того, чтобы беспрестанно напоминать о решениях Тридентского вселенского собора, эти представители церкви предпочитали возвращаться к святому Августину или к Фоме Аквинскому, высказывания которых, предназначенные для примирения священного писания с взглядами великих мыслителей древности, позволяли как будто отойти от закостенелого догматизма и занять более гибкую позицию. Таким образом, уже тогда обнаружилось нечто похожее на отступление церкви под давлением завоеваний науки.

Решения вселенских соборов и содержание папских посланий (энциклик) отражают эти противоречия и изменение позиции церкви. Ватиканский вселенский собор, возглавлявшийся папой Пием IX, автором "Силлабуса"* и заклятым врагом либерализма, должен был в 1870 г. признать за наукой некоторую независимость. Однако после напоминания, что все науки идут от бога и должны в конечном итоге вести к богу, в решении содержится место, где видна попытка ограничить эту независимость:

* ("Силлабус" - сокращенное название "Перечня главнейших заблуждений нашего времени", изданного папой Пием IX в 1864 г. (Прим. ред.))

"Церковь, конечно, не запрещает этим наукам, - говорится там, - применять в соответствующих научных областях свои собственные принципы и свои собственные методы; однако признавая за науками эту свободу, она серьезно предупреждает, что в науки не должны проникать заблуждения, противоречащие божественному учению, и что науки не должны выходить за пределы своей собственной области, вторгаясь в область веры и ниспровергая ее".

Несколько позднее папа Лев XIII, большой любитель ссылаться на ученых средневековья и в том числе на святого Фому Аквинского, использовал в своем послании Providentissimus Deus (18 ноября 1893 г.) более осторожные формулировки:

"Между теологией и физикой не может существовать,- утверждал он, - никакое фактическое разногласие, если только они будут оставаться в своих областях, и будут остерегаться, по выражению святого Августина, что-либо утверждать наудачу и не будут принимать известное за неизвестное".

Видимый либерализм этих слов был высоко оценен учеными-католиками. Последние видели в них своего рода признание правильности позиции Бюффона. На самом деле эта формальная уступка была следствием непрерывного прогресса человеческих знаний. Она отражала изменение тактики церкви, но не отказ от принципов. Это вполне показало последующее решение библейской комиссии, основанной самим Львом XIII. Эта комиссия, руководимая папой Пием X, вынесла 30 июня 1909 г. постановление, в котором хотя и признавалось, что не следует "постоянно искать в первой главе книги Бытия особенности, свойственные научному языку", все же утверждалось, что "Моисеев рассказ о сотворении мира историчен и что он имеет основание в объективной реальности" (т. е. соответствует хронологическому порядку явлений). Однако отсюда совсем не следует, что допускалось практическое сосуществование науки и религии; эти две области оставались обособленными друг от друга. Если какой-нибудь ученый-католик, работая в своей лаборатории или кабинете, загорался жаждой объективной истины, то он мог заняться своими исследованиями, не заботясь о примирении получаемых результатов со священными текстами или с желаниями профессиональных теологов.* Именно об этом отделении науки от религии, часто еще недостаточном, но благодаря которому верующие могли все же посвятить себя плодотворной научной работе, и хочет поставить вопрос нынешний папа Пий XII.

* ( Такова была позиция Пастера, который писал: "Две области являются различными, и горе тому, кто хочет заставить одну из них поглотить другую". На наш взгляд, подобное "раздвоение" представляется парадоксальным и фактически оно осуществлялось в полной мере очень редко. Сознательно или бессознательно, многие верующие продолжали налагать на себя в науке определенные ограничения, и их работы носили печать тенденциозности. Возврат буржуазной идеологии к идеализму, происшедший в конце XIX - начале XX вв., привел к усилению этого антинаучного влияния. Однако можно сказать определенно и то, что многие ученые-католики смогли до сегодняшних дней сохранить полезную независимость разума от религии.)

Конечно, в чисто теологической части своей речи (о доказательствах существования бога) Пий XII все время старается избежать противоречий с утверждениями своих предшественников. Он говорит, что "факты, установленные до сих пор, не составляют абсолютного доказательства в пользу сотворения мира, в противоположность аргументам, извлеченным из метафизики и божественного откровения, если речь идет только о сотворении мира во времени".

Таким образом как будто спасена иерархия "трех инструментов истины, трех лучей одного и того же солнца": науки, философии и божественного откровения, до некоторой степени уменьшено затруднение теологов, которые хотели бы думать вместе с Фомой Аквинским, что "в начало мира можно верить, но его нельзя ни доказать, ни постичь разумом".

Но после того как Пий XII принял эти моры предосторожности, он не поколебался в своей речи заявить: "Что бы ни утверждали опрометчиво в прошлом, но чем дальше идет истинная наука вперед, тем больше она открывает бога, как будто он ее ожидает за каждой дверью, раскрываемой наукой", а затем восклицает в заключение: "Таким образом, творение во времени; а поэтому и творец; и, следовательно, бог! Вот те слова - еще несовершенные и не совсем отчетливые - которых мы требуем от науки и которых наше поколение ожидает от нее".

Мы видим, что Пий XII прямо говорит о требованиях религии (или, скорее, о его собственных требованиях как папы) по отношению к науке. Этим самым установлены с небывалой до сих пор строгостью обязанности ученого-католика. Он не должен более удовлетворяться открытиями законов природы и радоваться по поводу более глубокого проникновения в божьи творения. Он должен доказать всем, что бог существует. Его роль как исследователя должна сочетаться с функциями пропагандиста. Теперь уже не наука вторгается в область веры, чего опасался Ватиканский вселенский собор, но вера вторгается в область науки. Несколько далее Пий XII не колеблется говорить об "уверенности, которую наука снабдила первыми начальными элементами" и которую позднее "увенчает вера". Метафизика теологов или библейские рассказы тем самым отодвинуты на задний план с целью привлечь к себе неверующие массы. Во всяком случае, для убеждения тех, о ком думал Пий XII, произнося свою речь (т. е., по-видимому, для убеждения рабочих масс Италии и Франции, усвоивших марксизм и отвергающих своим критическим умом произвольные догматические утверждения), на первое место выступают отныне данные науки. Это большая честь для ученых-католиков, но эта честь хранит в себе опасность, поскольку папа не только обращается к ним с этой просьбой, но и уточняет свою мысль, указывая, как именно он понимает то обстоятельство, что наука подтверждает существование бога. Это вмешательство в науку если и ликвидирует все басни книги Бытия, сохраняя лишь положение о начале, о почти одновременном сотворении всех небесных тел, то все же весьма ограничивает рамки науки.

Действительно, папа выдвигает две серии вполне определенных "научных" аргументов, которые якобы должны подтвердить существование бога: а) относящиеся к "изменяемости вещей" и б) опирающиеся на "законченный порядок, царящий во всех частях Космоса". Постоянно заботясь о единстве и связи между догмами, Пий XII связывает эти две серии аргументов с первым и последним из пяти положений Фомы Аквинского в "Summa theo-logica". Мы не хотим здесь обсуждать, в какой мере оправдано это обращение за поддержкой к Фоме Аквинскому.

Заметим, однако, что если пятое положение в "Summa" действительно основано на использовании порядка и законченности, которые якобы имеют место во вселенной, то Пий XII просто-напросто прибегает к утверждению о том, что вселенная должна иметь конец и должна была обязательно иметь начало. Конечные цели заменены, таким образом, конечностью во времени, и эта подмена понятий представляется тем более неприемлемой, что Фома Аквинский, как мы уже говорили выше, не считал возможным доказать факт сотворения мира.

После этого опасного теологического упражнения Пий XII переходит к собственно научной части своей речи. Его первый аргумент, связанный с "изменяемостью" во вселенной, начинается с довольно большого исторического обзора новейших открытий в физике. Если в макромире многочисленные изменения объектов и их непрерывное движение были установлены уже давно, то "атомы, - замечает папа, - напротив, казалось, радовали своей вечной стабильностью и неразрушимостью". Последние открытия атомной физики уничтожили это убежище кажущейся неизменяемости. Отныне уже невозможно сомневаться в том, что вся материя находится в состоянии постоянного движения и изменения. Папа приводит слова Гераклита: "Все течет", а также его высказывание о "мировом потоке, уносящем с собой все материальные объекты макромира и микромира и вызывающем их закономерные и непрекращающиеся изменения". Все первые параграфы этого раздела речи папы своим содержанием и даже своей формой невольно свидетельствуют о справедливости диалектического материализма, законы которого являются единственными, позволяющими правильно интерпретировать результаты современной науки.

Однако не следует думать, что папа стал внезапно марксистом. Прежде всего, изменяемость приписывается лишь неорганической материи, т. е. Пий XII сохраняет неявным образом барьер, отделяющий жизнь от неорганической материи. Кроме того, в конце этих длинных рассуждений он внезапно покидает научную почву, когда речь заходит о выводах.

"Ученый нынешнего дня, - говорит Пий XII, - проникающий в тайны природы глубже, чем его предшественники сто лет назад, знает, следовательно, что хотя неорганическая материя даже в ее самых сокровенных уголках носит на себе печать изменяемости, но ее существо и ее субстанция должны по своей природе оставаться вне этих изменений и сохраняться постоянными". Мы должны скромно признаться, что не понимаем как вместо вывода о вечности движения, который представляется естественным для нас... и для Гераклита, могло быть выведено при помощи разума подобное заключение, столь противоречащее исходным предпосылкам. На самом деле папа черпает этот вывод в религиозной вере. Подобные затруднения уже смущали Фому Аквинского, когда он хотел доказать существование вечной неподвижности, исходя из движения. Стоит здесь привести его ответ, над которым папа Пий XII должен был бы задуматься.

"Эти выводы, - пишет Фома Аквинский, - наталкиваются на два затруднения. Первое заключается в том, что мы исходим из предположения о вечности движения, которое католики считают ошибочным. На это следует ответить, - добавляет святой - Фома с наивной откровенностью, которая очаровала ученых мужей той эпохи, - что наиболее действенным средством для доказательства существования бога есть принятие предположения о новизне мира, а не его вечности, ибо если предположить, что мир вечен, то существование бога представляется менее очевидным".

Однако мы, несомненно, слишком низкого мнения о Пие XII. По-видимому, именно раздумывая над этим ответом, он предпочел не развивать далее свой первый аргумент, всю слабость которого он чувствовал, и непосредственно перешел к доказательству того, что Фома Аквинский называл "новизной мира".* Папа основывается здесь на аргументах, которые развивались всеми идеалистически настроенными учеными уже в течение века. Прежде всего, устанавливается наличие в природе существенно необратимых явлений, которые определяют эволюцию вселенной и направляют ее лишь по одному-единственному пути. Отсюда делается вывод, что "постарение" мира есть "неизбежная судьба". Гигантский "поток", о котором столь поэтично говорил Пий XII в связи с изменяемостью во вселенной, в конце концов принесет материю туда, где она будет находиться, "если говорить образами..., в состоянии потухшего вулкана". После принятия этого первого положения уже можно отвернуться от картины потухшего вулкана и обратить свой взор к прошлому. Вселенная, идущая к своей смерти, должна была родиться, следовательно, она должна быть сотворена.

* ( Чтобы полнее охарактеризовать "научную" часть речи папы, следует еще привести фразу, где папа, говоря об использовании атомной энергии, пишет: "Этот результат в той мере, в какой он служит мирным целям, следует, конечно, записать в актив нашего века". Подобную фразу папа, возможоно, не произнес бы, если бы миллионы католиков Италии и других стран не подписали Стокгольмское воззвание и не развернули широкую кампанию борьбы за мир даже в церковных кругах.

Следует указать также на отсутствие всех намеков на пресловутый индетерминизм в мире атомов или на знаменитую "свободу воли электрона". Это - прекрасный пример осторожности, которую Пий XII должен был бы в равной мере проявить и в других областях науки.)

Пий XII начинает с того, что обращается ко второму началу термодинамики, установленному впервые Сади Карно (1824) и сформулированному в строгой форме позднее Клаузиусом (1850). Согласно этому началу превращение энергии в замкнутых системах идет по пути деградации, т. е. механическая работа и все другие виды энергии превращаются постепенно в тепло, что ведет в конце концов к "прекращению всех процессов в макроскопических масштабах" и к выравниванию температур (Клаузиус и лорд Кельвин в свое время развили на этом основании так называемую "теорию тепловой смерти вселенной").

Обращаясь к микромиру, Пий XII рассматривает затем процессы атомного распада, который позволяет звездам (в соответствии с циклом Бете) излучать исключительно большое количество энергии. Он подчеркивает при этом, что "неизвестны еще процессы, которые могли бы частично или полностью возместить эту потерю энергии за счет самопроизвольного образования атомных ядер с высокими энергетическими уровнями". Таким образом, все существующие звезды расходуют свою энергию без всякой надежды на ее восстановление.

Наконец, папа приходит к наиболее трудному пункту, к теории расширяющейся вселенной, которая, в частности, развивалась бельгийским аббатом Леметром и английским физиком Эддингтоном (впрочем, последнего папа не цитирует). Папа напоминает об открытии эффекта "разбегания" спиральных туманностей, этих огромных звездных систем, аналогичных нашей Галактике, которые удаляются друг от друга со скоростью, пропорциональной их взаимным расстояниям. Отсюда он делает вывод, что в прошлом имела место очень большая концентрация материи." Он рассматривает оценки возраста земной коры, возраста метеоритов, проблему устойчивости двойных звезд, состояние и свойства материи в чрезвычайно плот-ном состоянии и после этого заключает, что несколько миллиардов лет назад материя находилась в состоянии столь "непостижимом", что естественные науки "объявляют... честно, что они находятся перед неразрешимой загадкой", такой загадкой, которую "разум, озаренный и обогащенный современными научными знаниями", может решить, лишь предположив существование творца.

На эти утверждения, столь же необоснованные, как и тенденциозные, объективная наука уже ответила давно. Мы не можем входить здесь в специальные подробности научного характера, но следует прежде всего подчеркнуть, что все эти теории необратимости основываются на распространении на всю вселенную явлений, которые были установлены в земных масштабах и при этом далеко не всегда непреложным образом.

В самом деле, ничто не позволяет нам распространять на всю вселенную принцип Карно - Клаузиуса. Этот принцип является лишь статистическим законом. Он оправдывается в земных масштабах для замкнутых систем, состоящих из большого числа молекул, но неприменим к системам, состоящим из весьма небольшого количества молекул, как это показывает, броуновское движение. Аналогичные соображения можно высказать по поводу теорий расширяющейся вселенной. Пий XII весьма ловко пытается представить эту теорию как следствие анализа наблюдательных данных, относящихся к "разбеганию" далеких галактик и определений возраста небесных тел. Но он не говорит ни слова о формальном математическом аппарате, с помощью которого некоторые последователи Эйнштейна пытались оправдать эту теорию. Несомненно, именно по этой причине он не цитирует ни Леметра, ни Эддингтона, а ссылается только на Хаббла, который первый обнаружил "разбегание" спиральных туманностей. Папа избегает, таким образом, изложения слишком сложных вопросов и в то же самое время избавляется от необходимости упоминать о серьезных дискуссиях, происходивших между учеными-космологами, сторонниками теории расширения вселенной, по поводу истолкования этого расширения. Хорошо известно, что математические уравнения Эйнштейна позволяют построить эволюционные схемы вселенной, отличные от схемы Леметра с ее "начальным моментом". Эти схемы в равной мере объясняют нынешнее "разбегание" галактик - в предположении, что оно является реальным. Как показали де Ситтер и Толмен, можно, в частности, рассматривать такую схему, в которой вселенная в бесконечно далеком прошлом была в состоянии исключительной разреженности, а в будущем возвратится к такому же состоянию, пройдя через промежуточный этап исключительно большой концентрации материи. Можно также рассматривать возможность циклической эволюции вселенной, при которой происходит чередование периодов сжатия и расширения. Таким образом, лишь субъективный отбор научных гипотез приводит к утверждению исключительного значения некоего "начального момента" и лишь еще более субъективные соображения позволяют утверждать, что наука никогда не может переступить через этот начальный момент.

Более того, ничто не доказывает, что "разбегание" галактик происходит повсеместно; ничто даже не доказывает, что оно является реальным.

Если предположить реальность "разбегание" известных нам галактик, то его можно распространить на всю вселенную лишь в предположении ее конечности в пространстве, т, е. ограничивая себя раз навсегда произвольной гипотезой о том, что мы в своих исследованиях уже приближаемся к фактическим границам вселенной ("радиус" этой вселенной должен лишь в десять раз превышать досягаемость гигантского телескопа на Маунт Паломар). Это ограничение, которое ведет нас к антропоцентризму книги Бытия или Птолемея, представляет интерес лишь для идеалистов. В рамках же бесконечной вселенной обнаруженное расширение следует рассматривать исключительно как местное явление, касающееся большой группы галактик, к которой принадлежит также наша Галактика; другие системы галактик, другие метагалактики, которые мы не в состоянии еще обнаружить с помощью наших инструментов, могут находиться, напротив, в состоянии сжатия.

Но в равной мере возможно, что "разбегание" галактик является лишь кажущимся. Хаббл, первый обнаруживший так называемое красное смещение в спектрах. далеких туманностей и сначала истолковавший его как ; следствие действительного удаления галактик, стал высказываться в дальнейшем гораздо менее категорически. Между прочим, это признал сам Пий XII, кратко упоминая об оговорках, о которых он предпочел, впрочем, не говорить подробнее. Действительно, возможно, что свет в течение миллионов или сотен миллионов лет, которые он затрачивает на путь от далеких небесных светил до нас, испытывает изменения. Хотя в настоящее время нам неизвестен никакой физический механизм, позволяющий подтвердить эту гипотезу, отбросить ее нельзя.

Можно сказать еще больше. Одно из положений, выдаваемых Пием XII за доказанный наукой факт, гласит, что все звезды возникли одновременно несколько миллиардов лет назад в некий начальный момент и теперь постепенно исчезают, превращаясь в излучение и не имея никакой надежды на восстановление. Но самые последние астрофизические исследования приводят, наоборот, к тому заключению, что некоторые очень яркие звезды могут "жить", т. е. излучать свет, не более нескольких десятков миллионов лет. Таким образом, их фактический возраст следует оценивать не в миллиарды, а в миллионы лет. С другой стороны, работы советского астронома В. А. Амбарцумяна и его учеников, опирающихся на совершенно другие методы, показали, что многие группировки звезд Млечного Пути существуют не более нескольких миллионов лет. Мы можем утверждать, что звезды продолжают рождаться в нашем Млечном Пути непрерывно, образуясь, несомненно, из сгущений рассеянной материи. Остается еще выяснить, образуется ли эта рассеянная материя за счет умерших звезд или же за счет превращения излучения в вещество. Хотя условия этого превращения изучены еще плохо, но можно считать полностью установленным, что нельзя говорить о прогрессивном "постарении" мира. Попытка папы подтвердить сотворение мира научно покоится на комбинации гипотез, ложность которых бросается в глаза при сколько-нибудь серьезных объективных исследованиях.

Пий XII и ватиканские академики, у которых он консультировался, совершали, таким образом, в целях пропаганды настоящий научный подлог. Разумеется, мы не хотим поставить верующим в упрек их веру в бога-творца. Поскольку она проявляется исключительно в религиозной области, то такую веру должны уважать даже те, кто находит ее непонятной. Но нельзя не возмущаться, когда папа специально подбирает такие наблюдения и научные гипотезы, которые считает для себя полезными, и систематически умалчивает при этом о тех, которые расстраивают его замыслы. Тем самым он пытается заставить поверить миллионы католиков, что современная наука встречает непреодолимые препятствия, если она не предусматривает сверхъестественное вмешательство. Но прибегая за помощью к псевдонаучным теориям, необоснованность которых уже очевидна,* Пий XII рискует не защитить веру, а скомпрометировать ее раз навсегда.

* (Типичный пример научной честности папа нам преподносит при использовании статьи немецкого астрофизика Унзольда ("Кеrn-physik und Kosmologie", Zeitschrift fur Astrophysik, 248, 1948, стр. 278-305). Папа опирается на эту работу в главе, посвященной состоянию и качеству того, что он называет "первичной материей". Однако он остерегается сообщить, что в этой же самой статье имеется другое место (стр. 283), где автор заключает, что общая продолжительность существования некоторых очень ярких звезд не превышает нескольких десятков миллионов лет. Подобный факт, как мы уже заметили выше, полностью противоречит гипотезе сотворения всех небесных тел одновременно несколько миллиардов лет назад. Тем самым ликвидируются попытки папы подтвердить с помощью ссылки на мнимое совпадение возрастов небесных тел наличие некоторой доли справедливости в первых фразах книги Бытия.)

Следует подчеркнуть, что эта резкая перемена взглядов папы, отступившего от библии, чтобы укрыться авторитетом некоторых последователей Эйнштейна, и призывающего ученых" не ограничиваться своей собственной областью, а доказать неверующим массам существование бога, была бы непонятна 50 лет назад, когда буржуазия еще насчитывала в своих рядах многочисленные прогрессивные элементы. Она стала сегодня возможной лишь по причине идеологического упадка класса, чувствующего свою гибель. Вся аргументация, которую церковь могла использовать в своих интересах, была подготовлена буржуазными учеными, недостойными преемниками Галилея, Бюффона и Лапласа. В то же время на Востоке представители восходящего класса - ученые нового, социалистического общества - продолжают победоносную борьбу за дело науки, опираясь на испытанную базу марксизма-ленинизма.

Наконец, новая позиция папы прежде всего означает, что уже нельзя более защищать некоторые утверждения библии, и это является новым свидетельством неудержимого прогресса человеческих знаний. Но тот факт, что, покидая положения библии, папа пришел немедленно к почти безоговорочному принятию некоторых основных положений идеалистически настроенных ученых нашего времени, несмотря на их необоснованность, заставляет нас задуматься. Действительно, образовалось нечто подобное единому фронту священников и идеалистов-философов или ученых, принадлежащих ко всевозможным группировкам, и это произошло впервые в истории церкви вопреки всем настойчивым указаниям святых текстов. Именно этого недавно пожелали в США те, кто хотел бы собрать все "духовные силы" для крестового похода против атеистического материализма. Не служит ли речь папы просто-напросто целям пропаганды? Во всяком случае, за неимением более точной информации, такой вопрос можно поставить.

Несомненно, однако, что смелость этой речи вполне соответствует известным качествам характера нынешнего папы, его тенденции самостоятельно принимать важные решения, самостоятельно всем руководить. Пленительная сладость и лирический местами стиль его речи, обращенной к ученым-католикам, не должны создавать иллюзии. Действительно, мало ли было пап, которые умели варьировать форму и само содержание своих речей в зависимости от состава своих слушателей?

Нужно ли, например, напоминать, что сам же Пий XII, который в 1951 г. превозносил науку в стенах Папской Академии, взывал к святому Фоме Аквинскому и к завоеваниям разума в надежде возвратить в отчий дом заблудшие массы рабочих, всего за несколько месяцев перед этим защищал столь же решительно и авторитетно реальность чуда в Фатиме? Никем не спрошенный, он сам заявил, что лично присутствовал при повторении чуда во время Святого года и видел три вечера подряд, как "...Солнце во время захода превратилось в серебряный диск и как колесо стало вращаться с большой скоростью, разбрасывая во все стороны разноцветные сверкающие пучки света".*

* ("Monde" от 29 октября 1951 г.' Об этом чуде, которое будто бы произошло в небольшой португальской деревне Фатима и повторение которого папа якобы видел в ватиканском саду 29, 30 октября и 1 ноября 1950 г. в 4 ч. вечера, можно прочесть в статье Проспера Альфарика "Fatima, 1917-1951", Cahiers rationalistes, № 128.)

Папа выступил с подобным откровением не перед астрономами, которые, конечно, не могли бы этому поверить. Его выступление было предназначено главным образом для бедных и необразованных крестьян Португалии, чтобы укрепить их верность Салазару, горячему поклоннику католической церкви.

Тем же ученым, которые, видя ту легкость, с какой папа отбросил в сторону космогонический рассказ книги Бытия, могли подумать о широком научном кругозоре папы, следует обратить внимание на некоторые положения папского послания Humani Generis, адресованного епископам, высшим носителям Ордена, или профессорам религиозных институтов:

"Конечно, старайтесь изо всех сил способствовать прогрессу наук, которым вы обучаете, - говорил Пий XII в заключение послания, - но остерегайтесь переходить границы, установленные нами, чтобы защитить истинность веры и католическое учение".

И тем ученым, которые как искренние католики, но сознательные и честные исследователи, попытаются откликнуться на обращение папы и включиться в "доказательство" существования бога, придется испытать всю узость пут, наложенных ими на себя. Если они будут в точности следовать новым указаниям Пия XII, они возложат на себя тяжелую ответственность, так как они предадут свой долг ученого во имя авторитета, столь же непогрешимого на вид, как некомпетентного и враждебного по отношению к настоящим объективным исследованиям на деле.

Свободу исследования, без которой невозможна подлинная наука, ту свободу, которая была свойственна в известной мере уже древним грекам и была снова завоевана в эпоху Возрождения, Пий XII снова ставит под вопросом, пытаясь снова соединить науку и теологию.

Умирающая буржуазия возвращается окольным путем и в утонченном виде к идее о сотворении мира, к представлениям, столь дорогим некоторым ученым мужам прошлого. Однако у нее не найдется времени навязать нам свою "новую вселенную" и свои новые верования.

И папа, желающий присоединиться к этой реакционной попытке и мечтающий прославиться как основатель нового аристотельянства, должен подумать о том, что на самом деле уже поздно воскрешать средние века и что католицизм ничего не выиграет, если он будет действовать из политических соображений, не имеющих ничего общего с верой.

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://12apr.su/ 'Библиотека по астрономии и космонавтике'

Рейтинг@Mail.ru Rambler s Top100